Все — и жрецы различных богов на возвышенной платформе, и верующие внизу, слушавшие «теологический спор», — тут же ощутили, что их мозгов просто не хватает. Всякие малые миры, средние миры, великие миры, Безмерные Пространства, число песчинок в реке Сорна — это было попросту небывалым, невиданным, о чём и вообразить было невозможно. Но подобное устройство мироздания, подобные грандиозные числа производили впечатление необъятного величия и ещё ярче выделяли верховенство Эля — Бога Воскрешения, Изобилия и Спасения.
Анхьюс, прячущийся в углу, смотрел на Люсиана и Фрэнсиса с полным непониманием и бормотал: «Это и вправду великий Эль? Я... я его вовсе не узнаю...»
Фрэнсис смотрел на Люсиана с выражением, где смешались желание расхохотаться и восхищение: он явно мучительно сдерживал смех, от чего сводило живот, но всё же незаметно поднял большой палец в знак одобрения. Талант, подлинный талант! Даже если впоследствии ему не удастся стать настоящим «учеником» и он не смыслит в музыкальных инструментах, путь Барда-рассказчика всё равно не похоронит его «выдающуюся способность» — и он неизбежно станет фигурой эпического масштаба.
Нобб, напротив, глядя на невозмутимого Люсиана, ощущал, что его воображение попросту растоптано, что он не может даже похвастаться так, как другой, — и от злости и ярости трясся всем телом, словно готовый в любой момент упасть от кровоизлияния в мозг.
Хотя, следуя логике Люсиана, можно было бы изобрести малые Безмерные Пространства, средние Безмерные Пространства и великие Безмерные Пространства, поставив Лунного Бога выше Эля, и «балабонить» в таком духе до следующего года без всякого напряжения, но тогда даже необразованные верующие внизу увидели бы в этом простое заимствование могущества Бога Воскрешения. За исключением малой горсти фанатичных приверженцев, готовых поверить, большинство заключило бы, что Лунный Бог просто зашёл в тупик и вынужден повторять за соперником, лишь бы не терять присутствия, — и, несомненно, проиграл бы диспут, а возможно, и создал бы впечатление, что с начала и до конца лишь врал. А это перекрыло бы единственную надежду после изгнания из долины.
Подобные мысли крутились в головах жрецов Владыки Мёртвых, Бога Молнии и Грома, Бога Солнца и Правосудия. Они хмурились один за другим, морщась от старания, и пытались найти концепцию, которая превзошла бы мировоззрение Левиафана. Но все они принадлежали к первобытным верованиям, где даже зачатки философии ещё не оформились, а воображение было сковано самими собой и духом эпохи — чем, спрашивается, продолжать «хвастать»?
Жрецы Матери Земли, Бога Мудрости, Бога Ветра и Дождя и Бога Любви, уже проигравшие теологический спор ранее, наблюдали за остальными с искажённым выражением злорадства на лицах: раз уж их изгоняют из долины — пусть изгоняют всех.
Люсиан улыбался и невозмутимо произнёс: «Мой Господь создал Безмерные Пространства, поддерживает Безмерные Пространства, уничтожает Безмерные Пространства и творит из уничтожения новые Безмерные Пространства. Воплощая в себе три функции — творение, поддержание и разрушение, — Он являет собой цикл, и в этом — воскрешение.»
Чего только не выдумает... Нобб и остальные жрецы ломали себе головы, но ничего придумать не могли и лишь мысленно ворчали.
«Мой Господь за пределами этих непрерывно зарождающихся и гибнущих, в вечном круговороте сменяющихся Безмерных Пространств создал вновь Рай Блаженства — нетленный, неизменный, вечный, — и это и есть то место, о котором я говорил, где братья и сёстры, искренне верящие в Господа и благоговейно кающиеся, обретают спасение и наслаждаются вечным блаженством. Мой Господь называет его...» Люсиан собирался назвать Небесную Гору, но тогда Фрэнсис мог бы заподозрить неладное, и он вынужденно поправился: «...Рай Блаженства, Земля Блаженства или Чистая Земля Блаженства.»
Внизу верующие один за другим заглатывали воздух и вскрикивали от изумления — неужели Эль, уже столь великий, ещё и спасёт их? Но это согласовалось с предыдущим описанием Люсиана, складывалось в единое целое, и люди нехотя начинали верить: словно тот Рай Блаженства и впрямь существует, словно искренняя вера в великого Бога Воскрешения, Изобилия и Спасения действительно способна после смерти навсегда избавить от этого полного страданий и порочности мира.
Воистину Бог Спасения!
Нобб и остальные жрецы были подавлены, побледнев до нездоровой белизны; опровергнуть они хотели, но прорехи не находили. Нейна тоже прищурила глаза, словно погружённая в глубокую задумчивость.
Внезапно Нобб поднялся со своего серебряного трона, сделал шаг вперёд и громко потребовал: «Левиафан, отвечай мне: в каком состоянии пребывали Безмерные Пространства до того, как твой так называемый бог создал мир? И в каком состоянии находилось то место, где теперь стоит Рай Блаженства?»
Люсиан не ожидал от него такого ключевого вопроса и на мгновение замер, но тут же понял: позади губы Нейны едва заметно шевелились. Другие, может, и не заметили, но Люсиан, обладавший силой рыцаря, не мог этого не видеть.
Видимо, жрецу Повелителя Войны тоже стало не сидеть на месте.
«Это Пустота, и одновременно Хаос, — начал Люсиан, — исток пространства и времени.» Он намеренно допустил слабину: слишком безупречное выступление могло бы насторожить Фрэнсиса.
Нобб расхохотался: «Тогда ответь мне: откуда взялась Пустота? Откуда взялся Хаос? И что за пределами Пустоты, за пределами Хаоса?»
(Про себя он мысленно добавил: «Великий Лунный Бог.»)
Верующие внизу тоже замешкались. Да, откуда взялась Пустота? Что было до Пустоты? Что за пределами Пустоты? Неужели ещё более великая сущность?
Глаза Фрэнсиса чуть вспыхнули — наконец-то он нашёл свой ритм. Дав Люсиану понять взглядом, он поднялся на ноги и произнёс: «За пределами Пустоты и Хаоса лежит Неописуемое — и это мой Господь!»
«Неописуемое? Что это ещё такое?» — Нобб и остальные жрецы громко рассмеялись.
Фрэнсис сказал с неподдельной серьёзностью: «Пустота, Хаос, исток пространства и времени — всё это определения и понятия человеческие, все они в границах человеческого воображения. А бытие моего Господа превосходит все определения, всякое значение, всяческую причинность, все понятия, всю материю, весь дух, весь язык, — и потому неописуемо, невозможно к описанию.»