Кристоф молча наблюдал, как Люсиан поднялся и поклонился под овациями, подобными штормовому прибою, и лишь спустя долгое время улыбнулся:
— Когда Виктор и Рейн создали пианино, я сразу почувствовал, что это совершенно новый инструмент: громкий звук, насыщенная тембральная палитра, яркие контрасты динамики. Но я никогда не пытался написать произведение специально для этого инструмента и даже не задумывался о том, что мелодии и техники, которые невозможно выразить на клавесине или клавикорде, теперь можно в полной мере продемонстрировать на пианино. А Люсиан только что исполнил фортепианную пьесу собственной обработки, творчески соединив в ней множество скрипичных приёмов — это невероятно сложно, и, казалось, такое не под силу обычному человеку.
— Но для рыцаря достаточно недолгой практики. — Верди был поражён не мастерством Люсиана, а тем, что на пианино можно так играть, поэтому после кратковременного удивления быстро пришёл в себя.
Наташа с полуулыбкой посмотрела на Верди:
— Революция в технике игры, конечно, для нас не проблема, но другим музыкантам, вероятно, потребуется долгая адаптация. Люсиан продемонстрировал не просто головокружительную виртуозность, но и расширение диапазона, контрастов динамики и прочих возможностей при написании фортепианной сонаты — благодаря чему произведение для одного пианино обрело симфоническую палитру, создавая ощущение целого оркестра. Ха, я всё любопытнее и увереннее смотрю на предстоящую «Скорбь» Люсиана.
Её слова были просты, и даже окружающие дворяне, мало разбиравшиеся в музыке, поняли: обновление инструмента неизбежно влечёт за собой изменения в музыке, а Люсиан идёт впереди всех.
— Я сдержал своё любопытство и не стал заглядывать в ноты Люсиана к «Скорби», но от Виктора слышал, что Люсиан действительно провёл масштабные реформы в жанре, структуре и технике фортепианной сонаты. Видимо, я и правда постарел — слишком увлёкся работой над «Войной Рассвета» и не удосужился основательно изучить пианино. — Кристоф с юмором пошутил на свой счёт.
Герцог Ваолет рассмеялся вслед:
— А может, и я постарел. Когда слушал грандиозное исполнение Люсиана, не испытал того волнения, которое свойственно молодым, — наоборот, показалось слишком бурным, трудно привыкнуть. Разумеется, это не умаляет выдающихся мелодических и технических достоинств пьесы, обработанной Люсианом, но я с большим нетерпением жду его собственную «Скорбь» — она, надеюсь, подарит нам иные чувства.
Отец так сказал, и Наташа сморщила нос, не став возражать, и мысленно подумала: «Предыдущее исполнение было слишком обаятельным и впечатляющим! Мне надо поскорее освоить технику игры Люсиана!»
А Филлис и Джон, увидев, что Люсиан трижды подряд выходил на сцену, и каждый раз его музыка встречалась восторженными овациями, слегка расслабились. Оставалось лишь, чтобы последняя фортепианная соната нашла отклик у публики — и концерт Люсиана завершится во славе.
…………
На городской площади худой, темноволосый Пьеро неподвижно смотрел на сцену за кристальной стеной, слушая вокруг овации, громкие, казалось, способные сорвать крышу, и тихо пробормотал в горе:
— Не должно быть так, не должно быть так! Его техника и приёмы игры — все неверны!
Но стоило ему вспомнить, как и он сам был поглощён теми страстными, безумными фортепианными мелодиями и диким, романтичным исполнением, как Пьеро ещё сильнее ощутил невозможность принять это и возненавидел себя — словно лишь ругая себя, он мог подтвердить, что искусство его отца было правильным и бессмертным.
— Да, да, да! Его прежние фортепианные пьесы — это всего лишь нагромождение техники, без той тематической глубины и содержания, которую он сам проповедовал! Он сам не может принять свою технику! Обязательно так!
Ничего не замечая вокруг, Пьеро не заметил, как Люсиан снова появился на сцене и сел перед пианино, слегка закрыв глаза и сосредотачиваясь.
Пиола, Лилис и остальные зрители на площади внезапно замолкли, ожидая финальное произведение концерта мистера Эванса.
Сможет ли оно заменить симфонию и привести концерт к кульминации и совершенному завершению?
…………
Люсиан сидел перед пианино в тихом размышлении. Он знал, что при его уровне — кандидата в рыцари — технические трудности «Скорби» ему не грозят. Но первая часть этой сонаты считалась самой сложной из трёх именно благодаря той огромной массе чувств и мыслей, которую она вмещала. Без эмоционального слияния с музыкой исполнение превращалось в бездушную цепочку механических нот, и любой мог сразу отличить подлинное от фальшивого.
Грустные и тяжёлые воспоминания один за другим пронеслись в сознании Люсиана:
Лица и голоса родителей — сожаление и горечь оттого, что увидеть их уже невозможно и ничего нельзя исправить;
Страх, дрожь, беспомощность и ненависть, когда служители Церкви загнали его в канализацию;
Злость и удушливое раздражение под ударами бандитских головорезов;
Боль, упрёки самому себе и ярость, когда он узнал, что семью Джоэла похитили сектанты;
Горе и негаснущий гнев при виде тех трёх отрубленных пальцев;
……
Всё это слилось в тяжёлый груз печали, давивший на сердце Люсиана, и он обнаружил, что более всего его угнетает сам факт его пребывания в Алторе — в этом Городе Священных Гимнов!
Во время Медитации он боялся, что Ночной Страж пройдёт мимо и почувствует необычные колебания его духовной энергии;
В магической лаборатории, проводя эксперименты, страшился, что шум привлечёт чьё-либо внимание;
Занимаясь Магией, постоянно следил за тем, чтобы не оставить слишком явных следов;
На собраниях магических кругов вынужден был скрывать настоящую личность — боялся, что сильные начнут угнетать слабых, или что среди присутствующих окажутся шпионы Церкви;
Действуя под именем «Профессора», спасая заложников — на каждом шагу опасность, каждый шаг как движение по краю обрыва: одно неосторожное движение — и он станет жертвой кровавого жертвоприношения или костра. Напряжение, подавленность и тревога не отпускали его ни на минуту.
Только теперь Люсиан осознал, что в глубине души его переполняют многочисленные негативные, подавленные эмоции, — и он начал выпускать их наружу, готовя к грандиозному взрыву.
Он до упора нажал на педаль, и тяжёлым ударом рук вложил в клавиши звуки, рождённые в самой его душе!
Грох! Струны внутри пианино, казалось, затряслись! Все вздрогнули!