Цзян Чэнь хорошо знал Лин Ху Сяня. Казалось бы, этот старик выглядел добродушным, но на деле в нём таилась всяческая гадость — по крайней мере, это был человек, готовый пустить в ход любые средства для достижения своей цели.
Более того, Лин Ху Сянь был явно мелочным и злопамятным человеком. Дважды отказав ему, Цзян Чэнь неизбежно нажил себе заклятого врага — их отношения были обречены стать враждебными, как огонь и вода.
Особенно теперь — с точки зрения Лин Ху Сяня, отказ Цзян Чэня означал прямое похищение шанса его внука Лин Ху Фэна.
Если Цзян Чэнь завоюет пещеру, а Лин Ху Фэн потерпит неудачу в борьбе за неё, Лин Ху Сянь непременно воспользуется моментом для мести.
В Дворце Даньцинь Лин Ху Сянь, быть может, не посмеет открыто напасть на Цзян Чэня, но отправить кого-нибудь потихоньку навредить Секте Сокровенного Дерева — или даже причинить ей серьёзный ущерб — ему было вполне по плечу.
— Лин Ху Сянь, ты и твой внук один за другим бросаете мне вызов. Если вы перейдёте мою черту, я заставлю вас пожалеть об этом!
Цзян Чэнь проводил взглядом удаляющуюся спину Лин Ху Сяня, и в его глазах мелькнуло убийственное выражение.
Если бы Лин Ху Сянь и Лин Ху Фэн сражались с ним открыто, Цзян Чэнь нипочём бы не боялся. Но он боялся именно подобных низких людей, которые бьют не по нему, а по тем, кто к нему не причастен.
Например, по Секте Сокровенного Дерева. Цзян Чэнь не питал к этой секте глубокой привязанности, но если бы из-за него она пострадала — этого он допустить никак не мог.
Раз Лин Ху Сянь позволил себе такую угрозу, Цзян Чэнь непременно должен был принять меры заранее. Нельзя дожидаться, пока Лин Ху Сянь нанесёт удар, а потом лихорадочно пытаться что-то исправить — будет уже поздно.
Цзян Чэнь вернулся в пещеру. Му Гаоци, увидев его сосредоточенное лицо, тут же спросил о причине.
Цзян Чэнь не стал скрывать и пересказал всё, как было.
Му Гаоци тоже разгневался: — Род Лин Ху всегда отличался наглостью, а этот Лин Ху Сянь — хитрый и коварный старик. В секте многие знают: с ним лучше не связываться — он как кактус, кто сунётся, тот обожжётся. Чэнь Гэ, ты должен остерегаться этого старика.
Цзян Чэнь кивнул: — Этот старик мелочен и злопамятен, и его нельзя не опасаться. Вероятно, он уже решил, что одолеет меня. Я не дам ему возможности действовать.
Увидев такую уверенность и спокойствие Цзян Чэня, Му Гаоци тоже немного успокоился.
— Ладно, Гаоци, об этом пока забудем. Давай вернёмся к разговору о лекарственных пилюлях.
В ту ночь Цзян Чэнь тщательно наставлял Му Гаоци, давая ему множество указаний. После этого долгого разговора Му Гаоци как будто сбросил туман с глаз и полностью вошёл в совершенно новую ступень понимания.
— Чэнь Гэ, послушать тебя один раз лучше, чем десять лет читать книги. Ты поистине судьбоносный человек в моей, Му Гаоци, жизни. Если когда-нибудь я чего-нибудь добьюсь, Чэнь Гэ, ты будешь моим путеводным светилом.
Му Гаоци был искренне признателен.
— Мы познакомились, и если бы не твоя доброта, я бы тебе всего этого не рассказывал. Гаоци, завтрашнее сражение — завоюй высшее жилище. Это убедительнее любых слов благодарности.
Му Гаоци твёрдо кивнул: — Чэнь Гэ, раньше у меня было пятьдесят-шестьдесят процентов уверенности. Теперь я чувствую — девяносто. Я обязательно завоюю высшее жилище вслед за тобой! Пусть эти высокомерные ублюдки увидят, что я, Му Гаоци, — не тот трус, каким они меня считают!
Раньше характер Му Гаоци действительно отличался некоторой трусостью. Он предпочитал сам терпеть убытки, быть добрым со всеми, стремился угодить каждому и стать хорошим для всех.
Но в итоге ему так и не удалось расположить к себе никого. В Долине Данься мало кто из ключевых учеников был готов открыть ему душу.
Не потому, что он был недостаточно дружелюбен или неискренен, а потому, что его воинский талант и уровень культивации были попросту недостаточны.
К тому же, в алхимии, хотя Му Гаоци и обладал неплохим дарованием, среди молодого поколения он всё же не имел преимущества, которое позволяло бы ему пренебрежительно относиться ко всем остальным.
Во второй половине ночи оба предались медитации, набираясь сил перед утренним боем.
Рано утром следующего дня, полные бодрости, они прибыли во Дворец Шэньли.
Едва войдя внутрь, Цзян Чэнь сразу заметил Лин Ху Сяня — с его полупошлой улыбкой, скользнувшей по нему взглядом, и тут же последовавшим предупреждающим взглядом.
Очевидно, это был ультиматум — последнее предупреждение.
Цзян Чэнь сделал вид, что не заметил, и мысленно хмыкнул: «Старик Лин Ху, если тебе так хочется умереть, я с удовольствием отправлю тебя и твоего внука в мир иной».
Увидев лишь насмешливую полуулыбку и полное равнодушие, Лин Ху Сянь пришёл в ярость и передал голосом: «Цзян Чэнь, в последний раз предлагаю тебе шанс — найди причину и откажись от участия. Прошлое забудем. Те условия, что я обещал, останутся в силе. Иначе ты непременно пожалеешь».
Цзян Чэнь резко остановился, с ироничным выражением взглянул на Лин Ху Сяня и нарочито громко произнёс: — Старейшина Лин Ху, как вы собираетесь заставить меня пожалеть? Буду рад узнать подробности.
Лин Ху Сянь явно не ожидал, что Цзян Чэнь вдруг заговорит вслух.
Раньше он предупреждал его голосовой передачей, поэтому теперь, конечно, стал отпираться, сделав удивлённое лицо: — Цзян Чэнь, ты разговариваешь со мной?
Притворяется!
На губах Цзян Чэня появилась холодная усмешка: — Старейшина Лин Ху, вам столько лет, а вы всё ещё притворяетесь дураком перед молодёжью? Вчера вы приходили в мою пещеру, угрожая мне, а теперь ещё и публично передаёте угрозы голосом. Что, не хватает смелости признать?
Цзян Чэнь намеренно говорил громко, и его слова тут же привлекли любопытные взгляды. Несколько ответственных старейшин подошли ближе, расспрашивая, что произошло.
Лин Ху Сянь невозмутимо изобразил праведное возмущение: — Цзян Чэнь, может быть, мой внук Лин Ху Фэн вчера немного поссорился с тобой на словах? Но зачем тебе так обвинять меня? Мой характер известен всему Дворцу Даньцинь — от низа до верха. Зачем мне, старейшине, угрожать новенькому ученику? Чем я тебе угрожал?
В этот момент за порогом зала появился Старейшина Юньне.
Заметив скопление людей, он нахмурился: — Что тут происходит?