Наконец седовласый мужчина средних лет отпил чаю и с улыбкой вздохнул:
— Вообще-то сейчас уже намного лучше, чем было раньше, и лучше, чем у многих здесь, например…
Он указал в окно на свернувшихся в углах бездомных.
Клейн и Майк проследили за его взглядом и увидели грязное место, защищённое от ветра, где лежали скорчившиеся бездомные — мужчины и женщины, старики и дети.
В эту холодную глубокую осень они могли уже не проснуться.
Тут Клейн заметил на обочине старушку лет шестидесяти, в старой и рваной одежде, но относительно опрятной, с аккуратно причёсанными волосами.
На лице этой седовласой женщины была обычная для бездомных усталость, но она не присоединялась к тем, кто сбился в кучу, а медленно шла вдоль дороги, время от времени тупо и глубоко заглядывая в кафе.
— Она тоже бедняжка, — сказал бывший бездомный, доедавший остатки чёрного хлеба, тоже заметивший старушку. — Говорят, раньше она жила неплохо: муж был торговцем зерном, у неё был бойкий ребёнок. Но потом они разорились, муж и ребёнок вскоре умерли. Она не такая, как мы, правда, это сразу видно… Эх, ей долго не продержаться, если только каждый раз не попадать в работный дом.
Слушая, Майк становился всё мрачнее, медленно выдохнул и сказал:
— Я хочу взять у неё интервью. Ты не мог бы пригласить её? Она может здесь съесть или выпить что-нибудь.
Мужчина средних лет не удивился просьбе, только перевёл взгляд с Клейна на Майка, словно говоря: «Вы точно коллеги».
— Ладно, думаю, она будет рада. — Он отпил чаю, встал и вышел из засаленного кафе.
Вскоре старушка в старой, но опрятной одежде вошла следом за ним; её бледное лицо немного порозовело в тепле кафе.
Она непрерывно дрожала, словно пытаясь вытрясти из себя холод и впитать тепло кафе. Даже усевшись на стул, она целую минуту приходила в себя.
— Закажи что-нибудь, это плата за интервью, — сказал Клейн за Майка.
Когда Майк кивнул, старушка скромно заказала тост, дешёвые сливки и кофе, а затем улыбнулась:
— Я слышала, что когда долго не ешь, нельзя есть жирное.
«Очень вежливая и сдержанная, совсем не похожа на бездомную», — беззвучно вздохнул Клейн.
Пока еду не принесли, Майк спросил между прочим:
— Не расскажете, как вы стали бездомной?
Старушка задумалась и горько улыбнулась:
— Мой муж был торговцем зерном, скупал урожай у местных крестьян. После отмены Хлебных законов мы быстро разорились.
— Он был уже немолод, это его сломило, здоровье резко ухудшилось, и вскоре он умер.
— Мой ребёнок, он был прекрасным молодым человеком, всегда следовал за отцом в делах. Он не выдержал этого удара и в безлунную ночь прыгнул в реку Таксок.
— Первая попытка самоубийства не удалась, его отправили в мировой суд. Полицейские и судьи были очень недовольны, считали, что он отнимает у них время.
— «Хочешь покончить с собой — делай это тихо и успешно, не доставляй нам хлопот»… Они, наверное, хотели сказать это, но посчитали слишком прямолинейным.
— Моего ребёнка посадили в тюрьму, и вскоре он совершил вторую попытку, на этот раз успешную.
Старушка говорила спокойно, словно рассказывала не о себе.
Но почему-то Клейн чувствовал глубокую печаль.
«Нет большей скорби, чем омертвение души» — вспомнил он фразу, слышанную в прошлой жизни.
В этом мире самоубийство запрещено не только церквями, но и преследуется по закону.
Причины Клейн знал хорошо: во-первых, самоубийцы часто выбирают утопление, и если их вовремя не найдут, есть вероятность превращения в водяного; во-вторых, их эмоциональное состояние крайне нестабильно, и в таком состоянии прекращение жизни сродни «жертвоприношению», может вызвать резонанс с некими странными и ужасными существами.
Поэтому их тела или окружающие предметы могут получить странное проклятие, вредящее другим.
«Кукла несчастья» за Вратами Чанис в Тингене, скорее всего, появилась именно так.
Поэтому семь главных церквей, исходя из своих доктрин, запрещали верующим самоубийство, а королевская семья продвигала соответствующее законодательство.
Конечно, Клейну это казалось смешным: разве того, кто хочет покончить с собой, испугает закон или наказание?
Майк быстро записывал и хотел что-то сказать, но тут хозяин кафе принёс еду.
— Сначала поешь, потом поговорим, — Майк указал на тост.
— Хорошо, — старушка ела маленькими кусочками, с достоинством.
Она заказала немного и быстро всё съела.
С неохотой допив последний глоток кофе, она потёрла лоб и попросила:
— Можно мне сначала немного поспать, а потом поговорить? На улице слишком холодно.
— Конечно, — без колебаний ответил Майк.
Старушка несколько раз поблагодарила, села на стул и, свернувшись калачиком, уснула.
Майк обратился к сидевшему рядом мужчине средних лет:
— Вы здесь, похоже, всё знаете? Не могли бы вы быть нашим проводником? По 3 суля в день? Извините, я забыл спросить ваше имя.
Мужчина средних лет замотал головой:
— Нет-нет, это слишком много. Я на причале часто зарабатываю всего 1 суль в день.
— Зовите меня просто старый Колер.
— Тогда 2 суля в день, вы это заслужили, — подвёл итог Майк.
Клейн, наблюдая за этим странным торгом, высморкался в бумагу и собирался заказать ещё кофе, но вдруг почувствовал неладное и обернулся к старушке, спавшей на стуле.
Её лицо, порозовевшее от кофе, снова стало бледным, аура и цвет эмоций исчезли.
— … — Клейн встал и машинально протянул руку, чтобы проверить её дыхание.