— Цзян Чэнь, не слишком много думай. Старик даст тебе один совет: воспользуйся этой возможностью на большом отборе, чтобы стремительно взлететь. Ты слишком долго сдерживался в мире смертных, время уже созрело — пора о себе заявить. Однако на этом большом отборе непременно будет хаос, и даже я не могу поручиться, что никто не станет действовать против тебя с умыслом. Более того, я почти уверен, что тебе встретится немало открытых и тайных притеснений. В такие моменты придётся полагаться на собственную мудрость. Как только войдёшь в Древний Лабиринт, я, даже если захочу, не смогу быть твоей опорой — руки коротки, ты понимаешь?
Старик действительно смотрел на Цзяня Чэня особыми глазами — подобных слов он никогда не говорил ни одному молодому человеку.
Даже члены королевской фамилии Е в Королевстве Тяньгуй никогда не удостаивались подобного отношения.
Цзян Чэнь был очень сообразителен и понял старика. Он кивнул и с благодарностью ответил: — Я понимаю ваш смысл, Старик. Я буду корректировать свою стратегию и темп в зависимости от изменения обстановки.
— Верно, именно так. Держи ритм: ни слишком бешено в первых рядах, ни слишком вяло и медлительно. Когда следует быть скромным — будь скромным, а когда нужно выказать зубы — выказывай. Лишь тогда свет твоего таланта сможет озарить весь Союз Шестнадцати Царств!
Это были все советы, которые Старик мог дать.
— Цзян Чэнь, у меня предчувствие: на этот раз ты взойдёшь, как восходящее солнце, и твой свет озарит весь Союз Шестнадцати Царств.
Наложница Дань тихо стояла рядом. Услышав, как Старик так восхваляет Цзяня Чэня, в её прекрасных глазах мелькнули необычные огоньки, а в душе поднялись волны.
Странное дело: Старик и раньше её хвалил, и хотя она радовалась, чувство было не таким бурным, как сейчас.
Будто этот юноша по имени Цзян Чэнь незаметно зацепил какую-то струну в самой глубине её сердца, и она затряслась — подрагивая то от радости, то от печали.
Но эта смущающая мысль лишь мелькнула в голове Наложницы Дань, и она не смогла взглянуть ей в лицо.
Она не хотела признавать — как могла она так волноваться из-за какого-то малыша?
Может быть, она лишь восхищалась его талантом, его дарованиями? И больше ничего тут нет — ни к чему лишнему?
Но если всё обстоит именно так, почему же, увидев его с той миловидной спутницей, она невольно ощутила что-то странное в сердце?
— Данюша, проводи Цзяня Чэня от моего имени. — Старик улыбнулся.
Цзян Чэнь, увидев это, поспешно встал и простился: — Старик, после сегодняшних ваших наставлений у меня всё прояснилось. На большом отборе я обязательно приложу все усилия и не опозорю вашу ко мне милость.
— Хо-хо, не опозоришь, не опозоришь. У меня теперь одно желание: при жизни увидеть, как мой избранник как можно скорее превзойдёт меня.
Старик, закончив, слегка прищурил глаза и, похоже, тут же погрузился в медитацию.
Следуя за Наложницей Дань к выходу, Цзян Чэнь улыбнулся: — Сестра Дань, не провожай дальше.
— Ещё немножко. — Наложница Дань вздохнула печально. — Цзян Чэнь, может быть, после этого отбора ты стремительно взлетишь, и мы окажемся на разных уровнях. Тогда ты ещё вспомнишь обо мне — о женщине, которая, быть может, кажется тебе чем-то неприятной?
— Неприятная? — Цзян Чэнь не удержался от смеха. — Кто посмеет сказать, что первая красавица Королевства Тяньгуй неприятна? Сестра Дань, я такого не говорил и говорить не буду — не хочу стать врагом всей страны.
Наложница Дань слегка улыбнулась: — Хватит, не надо балагурить. Ты из тех людей, кто говорит одно, а думает другое. Но ты не похож на тех скверных парней.
— Скверные парни?
— Угу, те баловни-аристократы: увидят меня — и речи у них сладки, будто мазаны мёдом, а в душе вертятся одни дурные замыслы. — Наложница Дань, упомянув этих франтов, говорила с нескрываемой неприязнью.
— Нечего их винить, Наложница Дань столь выдаётся, что это лишь доказывает — их глаза в порядке.
— Поэтому я и говорю — ты не такой, как они. Хотя у тебя рот намазан мёдом, я знаю — ты лишь прикидываешься. В душе ты, наверное, ставишь меня, Наложницу Дань, далеко ниже своей маленькой скромной спутницы? Не говоря уже о дерзкой и щедрой большой спутнице.
Маленькая скромная спутница — это, разумеется, Вэнь Цзыци.
А дерзкая и щедрая большая спутница — это, разумеется, Гоюй.
Этот вопрос действительно поставил Цзяна Чэня в тупик. Он и впрямь никогда не сравнивал их в своём сердце.
Если уж говорить о каком-то положении, то перед Гоюй Цзян Чэнь испытывал вину, и в душе она была для него, пожалуй, важнее всех.
Что касается Наложницы Дань, Цзянь Чэнь относился к ней как к другу и союзнику — это совершенно иное, чем отношения с Гоюй и прочими спутницами.
— Говори прямо, не бойся меня обидеть. — Наложница Дань старалась выглядеть невозмутимой.
— Наложница Дань, друзья и спутницы — это разные вещи, я правда никогда их не сравнивал. К тому же, сравнивать это бессмысленно. В Королевстве Тяньгуй я готов отдать жизнь за своих спутниц. В мире Лабиринта я тоже рисковал жизнью ради тебя, сражаясь с Серебряной Лунной Демонической Обезьяной. Так что если спрашивать о весомости — я правда не смогу ответить. И, к тому же, этот вопрос, наверное, не так уж важен?
— Друг? — горькая улыбка тронула душу Наложницы Дань, и она тихо рассмеялась. — Ладно, Цзян Чэнь, я провожу тебя до сюда. Желаю тебе светлого будущего! Пусть на Великом Отборе ты взлетишь и возвысишься над другими!
— Пусть сбудутся твои добрые слова! Я тоже желаю тебе, Наложница Дань, вечной молодости и бессмертия, ха-ха.
— Бессмертие... Если нет рядом родственной души, какая польза от бессмертия? Вечная молодость... Если некому её оценить, это лишь мираж...
Наложница Дань произнеся это, слегка махнула рукой, развернулась и ушла, оставив перед Цзяном Чэнем загадочный силуэт.
Цзян Чэнь давно привык к её постоянным переменам, и когда она вдруг остановилась и ушла, он не удивился — лишь горько усмехнулся и тоже пошёл прочь.
Однако он и представить не мог, что за поворотом Наложница Дань тихо прислонилась к стволу османтуса, и в её прекрасных глазах мерцали кристаллы слёз.
Эти чистые слёзы, которых более двадцати лет не проронено ни за кого, скатились по щекам, ещё трогательнее сверкая в лунном свете.