Не говоря уже о Цзы Чэ Мине, во всей Вечной Святыни каждый был внутренне поражён. Все привыкли считать Шао Юаня сдержанным гением, человеком, не ищущим лишнего внимания.
И никто не ожидал, что в словесном споре этот Шао Юань обнаружит столь колкую и дерзкую сторону характера.
Но мысли Цзян Чэня были просты. У него была лишь одна цель — на этом грандиозном собрании проявить себя в полной мере, дать Вечной Святыни понять, какова его истинная ценность. Доказать Вечной Святыни, что он, Цзян Чэнь, полностью достоин её всесторонней поддержки.
Тот человек средних лет явно не ожидал, что мальчишка из Вечной Святыни обнаружит достаточно дерзости, чтобы перечить ему, и к тому же публично назовёт все поколения Ста Святыней никчёмными.
Каким же безмозглым молодым человеком надо быть, чтобы произносить подобные слова!
Тот молодой человек, пылая от ярости, рассмеялся и холодно произнёс:
— Ты и правда не знаешь страха, будучи невеждой. Если все поколения Ста Святыней — никчёмы, то что тогда сказать о вашей Вечной Святыне, которая неоднократно терпела поражения от нас? Если я не ошибаюсь, некий представитель вашей Вечной Святыни когда-то проиграл нашему Господину Ши Сюаню в состязании по алхимии и, не вынеся поражения, породил демон в сердце, что привело к разрыву тела и гибели. Вроде бы прошло совсем немного лет с тех пор?
Говоря это, он качал головой с нескрываемой насмешкой:
— Впрочем, неудивительно. Молодёжь ведь не видывала света. Невежество порождает бесстрашие.
Это было равносильно тому, что выкопать старые грехи.
На стороне Вечной Святыни все, услышав эти слова, испытали глубокое недовольство. Ведь это собрание устраивала Вечная Святыня, а люди из Ста Святыней вели себя слишком вызывающе.
Цзян Чэнь же был невозмутим и с лёгкой улыбкой произнёс:
— О Старейшине Цзы Му я, конечно, наслышался. Однако версия, которую я слышал, говорит о том, что некоторые люди прибегли к коварным интригам и недостойным приёмам, чтобы чудом одержать победу над Старейшиной Цзы Му. А потом десятилетиями кормили весь мир этим подлогом, собирая лавры. Верно?
Цзян Чэнь произнёс это без малейшей запинки, обрушив прямое обвинение на Ши Сюаня.
Использовал ли Ши Сюань коварные приёмы в то давнее алхимическое состязание со Старейшиной Цзы Му — Цзян Чэнь понятия не имел. И знать не хотел.
Его цель была проста — вывести из себя людей Ста Святыней, вывести из себя самого Ши Сюаня.
И действительно, едва эти слова были произнесены, слегка прикрытые глаза Ши Сюаня внезапно распахнулись, и из них хлынул зловещий луч, направленный прямо на Цзян Чэня.
Цзян Чэнь лишь лёгко улыбнулся и ничуть не отвёл взгляда, встречая взгляд Ши Сюаня.
— Господин Ши Сюань, я ведь не наговариваю? Эти обстоятельства, я полагаю, вам самому хорошо известны, верно? — Цзян Чэнь слегка улыбался, и в его голосе звучала ирония.
Ши Сюань от природы не отличался широтой души. Лицо его потемнело, и он, уставившись на Цзы Чэ Миня, произнёс:
— Цзы Чэ Минь, на Острове Тысячи Глубин ты не из первых лиц, но всё же считаешься человеком значимым. На таком грандиозном собрании ты позволяешь молокососу нести здесь бессвязную чушь? Разве ты не боишься, что весь мир будет над тобой смеяться?
Цзы Чэ Минь слегка улыбнулся, его лицо оставалось спокойным, и он покачал головой:
— Весь мир не будет над ним смеяться, и никто не имеет на это права.
— О? — Ши Сюань расхохотался. — Когда ваша Вечная Святыня стала столь неприкосновенной? Никто в целом мире не имеет права смеяться над вами?
Цзы Чэ Минь невозмутимо ответил:
— Друг Ши Сюань, если бы ты мог приготовить пилюлю вроде Тай И Бу Тянь Дань, у тебя тоже было бы право гордиться. К сожалению, ты не можешь.
Что?!
Все были поражены и уставились на Цзян Чэня изумлёнными взглядами.
Раньше те или иные слухи о том, что Тай И Бу Тянь Дань была изобретена молодым человеком, доходили до каждого, но к ним относились с недоверием, считая это дымовой завесой, которую распустила Вечная Святыня. Хотя все обсуждали имя Шао Юаня, как выглядел этот Шао Юань и кто он такой — мало кто знал.
Теперь, услышав слова Цзы Чэ Миня, все наконец поняли. Оказывается, тот самый Шао Юань, о котором все дни напролёт спорили, — это и есть этот остроумный молодой человек?
На мгновение воцарилась абсолютная тишина, и бесчисленные взгляды устремились на Цзян Чэня. Каждый взгляд был полон любопытства — все хотели внимательно рассмотреть этого молодого человека, который, как утверждается, создал Тай И Бу Тянь Дань, и понять, чем он так выделяется.
При беглом взгляде этот молодой человек не выглядел чем-то поистине удивительным.
Но при более внимательном наблюдении обнаруживалось, что в нём действительно много поразительного. Не говоря уже обо всём остальном, сама его манера держаться на публике — это нечто, чему большинство молодых людей далеко не способно овладеть.
Молодой человек, оказавшись перед столькими корифеями алхимии, вёл себя с достоинством, не заискивая и не высокомерничая, разговаривал легко и с улыбкой, и даже осмелился публично уязвить самого Ши Сюаня. Эта манера, эта смелость и отвага — уже сами по себе достойны похвалы.
Ши Сюань с холодной усмешкой окинул Цзян Чэня взглядом и прорычал:
— Не думал, что после гибели Старейшины Цзы Му алхимическое мастерство вашей Вечной Святыни будет катиться всё глубже вниз. Подобная жалкая ложь — и то осмеливаются придумать? Вы что, всех алхимистов в мире считаете идиотами?
Ши Сюань абсолютно не верил. У алхимии есть свои законы, и молодой человек, способный создавать пилюли уровня Тай И Бу Тянь Дань...
То безупречное качество, безупречная техника, высочайшая сложность содержания — всё это не под силу молодому человеку.
Цзы Чэ Минь невозмутимо ответил:
— Мир алхимии неисчерпаем для появления новых талантов. Когда ты, Ши Сюань, в юные годы называл себя вундеркиндом, разве ты не допускал мысли, что когда-нибудь появится молодой гений, превосходящий тебя? То, чего не смог ты, — не значит, что это невозможно для кого-то другого в целом мире. Или ты считаешь, что талант твой в алхимии неповторим — ни до тебя таких не было, ни после тебя не будет?
Речь Цзы Чэ Миня была рассчитана с предельной точностью, и каждое слово поражало Ши Сюаня как стрела.
Услышав это, Ши Сюань, пылая от ярости, рассмеялся.