Люсиан кланялся в сторону зала и балконов, но раскатистые аплодисменты, подобные неиссякаемому приливу, не стихали ни на мгновение, заставляя его кланяться снова и снова — точно так же, как вчера кланялся Кристофер.
На городской площади простые люди, не обладавшие силой крови и не пользовавшиеся милостью богов, обнаружили, что одних аплодисментов уже недостаточно, чтобы выразить бушующие в них чувства: подавленная давным-давно скорбь вылилась в ликующие крики, в надрывные вопли — и нашла себе окончательный, беспощадный выход.
В Зале Священных Гимнов высшее общество, хотя и не дошло до такого безумия, тем не менее аплодировало так громко и долго, как никогда прежде. Ведь даже рыцари, даже те, кто пробудил силу крови и обладал стойкой волей перед лицом врага, — остаются людьми, а не богами. У каждого из них есть своя история, своя печаль, своя радость, своя любовь, своя привязанность, свои страдания и свои обиды. Стоит лишь музыке затронуть самую нежную струну в глубине души — и они испытывают тот же эмоциональный отклик и выражают свои чувства с тем же безудержным восторгом!
По-настоящему прекрасная музыка, рождённая из сердца, никогда не знает различий между знатными и низкими, между расами и верованиями.
Лишь самые фанатично преданные, посвятившие всё без остатка Господу, сохраняли относительное спокойствие.
Когда Люсиан, кланяясь бесчисленное множество раз, наконец покинул сцену, зрители на городской площади постепенно пришли в себя — одновременно ощутив и усталость после выпущенных эмоций, и душевное умиротворение.
— Хотя этой фортепианной сонате не хватает напряжённой стойкости «Симфонии Судьбы», — это лучшая фортепианная соната, которую я когда-либо слышал, и по структуре, и по мелодии. — Пиора, наблюдая, как медленно рассеивается кристальная стена, восхищался, но вместе с тем ощущал странную пустоту, словно ему хотелось бы услышать всё ещё раз. — Обе пронизаны одной и той же убеждённостью — непоколебимой верой мистера Эванса в то, что нельзя сдаваться перед трудностями, перед опасностями, перед подавленностью и скорбью.
Шарон улыбнулась, и её улыбка развеяла прежнюю печаль: — Прошлые фортепианние сонаты — как по внутреннему содержанию, так и по выразительности — не идут ни в какое сравнение с произведением мистера Эванса. Можно с уверенностью сказать, что все будущие сонаты будут считать «Патетическую» образцом для подражания. Если бы мы не приехали в Алтор, смогли бы мы так быстро освоить столько совершенно новых музыкальных идей? — Семимесячное долгое странствование в этот момент, казалось, получило награду, превзошедшую все ожидания.
Неудивительно, что каждый Алторский музыкальный фестиваль становится настоящим торжеством музыки!
Грейс, не сводя глаз с места, где растворилась кристальная стена, произнесла: — Кроме того, мистер Эванс превратил саму игру на пианино в искусство. Я решила — я буду учиться играть на пианино.
— Остаться в Алторе для учёбы? — неуверенно спросил Пиора у Грейс. — «Музыкальное обозрение» и «Симфонический вестник» в Стюрке доступны только высшей знати и музыкантам. Но стоит нам вернуться на родину — и, опираясь на принципы, структуру и технику, почерпнутые сегодня на концерте мистера Эванса, мы непременно станем востребованным ансамблем, вступим в настоящий симфонический оркестр и встанем на собственный музыкальный путь. А если останешься в Алторе, Грейс, сколько денег у тебя есть, чтобы тратить их на поиск учителя? Вдобавок в Алторе слишком много талантливых музыкантов и исполнителей — мы не мистер Эванс, и здесь у нас нет ни единого шанса прославиться.
Молчаливый Грин опередил ответ Грейс: — Возвращайся с нами, Грейс. Нашу фантазию лично наставлял мистер Эванс. Стоит нам доработать её по его советам и заявить об этом — и мы тут же станем известны в Стюрке.
Молчаливость Грина вовсе не означала, что у него не было собственных расчётов. Возможность быстро прославиться благодаря известному музыканту он упускать не намерен.
Хотя Пиора, Шарон и остальные и сочли это не совсем правильным, никто не стал возражать против слов Грина — более того, их соблазнила эта перспектива.
На лице Грейс сменялись одно за другим выражения; наконец, подумав о родных на родине и о прекрасном будущем, нарисованном Грином, она вздохнула и ответила: — Тогда давайте купим свежий выпуск «Музыкального обозрения» и остальные газеты — там наверняка будут обсуждения фортепианной техники и жанра сонаты.
Все остальные торжественно кивнули: эти издания представляли не только их музыкальное будущее, но и позволяли неплохо заработать, продав их по возвращении.
Лилис и её брат Сара долго ещё пребывали в подавленно-катарсическом состоянии, прежде чем обменяться взглядами и развернуться к городским воротам.
— Когда мы станем полноценными… мы отправимся путешествовать по всему материку и непременно найдём место, где сможем спокойно учиться, без всей этой подавленности и боли. — Сара погладил сестру по плечу.
Лилис серьёзно кивнула: — Не думала, что у мистера Эванса столько боли. Мне кажется, я чувствую его душу — но он настолько решителен и упорен, что никогда не сдаётся перед трудностями. Мы должны быть такими же!
Силуэты брата и сестры медленно растворились в толпе, а на другой стороне Маканц и Пьеро, словно потерявшие душу, шли обратно — оцепенелые и потрясённые.
…………
В закулисье Зала Священных Гимнов Люсиан слегка расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и обнял Рейна: — Спасибо за вашу помощь — без неё мой концерт не мог бы пройти с таким успехом.
Затем, незаметно для окружающих, он понизил голос: — Мистер Рейн, теперь вы можете наконец сказать мне адрес?
Рейн хлопнул Люсиана по плечу и, улыбаясь, ответил таким тоном, чтобы посторонние не расслышали: — Как думаешь, такая обстановка и такая атмосфера подходят для обсуждения этого вопроса? Завтра вечером я к тебе зайду.
После этого он повысил голос: — Поздравляю, Люсиан! На этом концерте ты показал всем направление перемен и добился грандиозного успеха. Ты станешь настоящим, признанным музыкантом.