Именно потому, что в сердце Даньэрь всегда был мужчина, занявший все её мысли и чувства, в её душе не оставалось места ни для тени какого-либо другого мужчины.
Пусть даже это был бы величайший гений, пусть даже он обладал бы сотней достоинств — в сердце Даньэрь все они остались бы ничтожными прохожими на обочине её жизни.
Тот мужчина был её вселенной, её целым миром, источником всего её счастья.
Такова удивительная сила чувств между мужчиной и женщиной.
И такой была сама Даньэрь.
Стоило ей погрузиться в это чувство — и выбраться было невозможно. Сколько бы трудностей ей ни пришлось преодолеть, ни тени сожаления в её сердце не появлялось.
В сердце Даньэрь тот мужчина был запретной зоной, до которой никому не дано было дотронуться.
Она никому не позволяла сказать о нём ни единого плохого слова.
Именно поэтому она никогда никому о нём не рассказывала — не хотела услышать из чужих уст хоть слово осуждения в его адрес.
Ведь всё, что делала Даньэрь, было её собственным осознанным выбором. Она даже носила под сердцем его ребёнка, а он, возможно, и не знал об этом.
Если бы он был тем подлецом, который бросает женщин после близости, — он бы воспользовался моментом, когда она открыла ему своё сердце.
Но он так не поступил. Из этого она сделала вывод — он честный и благородный человек. И в этом Даньэрь никогда не сомневалась.
Увидев, как рассердилась её госпожа, Цуйэрь растерялась и, опустив голову, пролепетала: «Госпожа, Цуйэрь снова ошиблась. Пожалуйста, не сердитесь.»
Когда Даньэрь промолчала, слёзы у девочки потекли ещё обильнее: «Госпожа, если вы сердитесь на меня, — бейте, ругайте, только не молчите в своём горе. Его Величество говорил, что ваши душевные узлы слишком туги, печаль слишком тяжела — нельзя больше оставаться наедине с собой. Иначе это плохо скажется на здоровье госпожи.»
Цуйэрь говорила сквозь слёзы.
Даньэрь тихо вздохнула: «Цуйэрь, ты его не знаешь, поэтому несправедливо его осуждаешь. Я не виню тебя. Но впредь такого больше не повторяй.»
Цуйэрь поспешно закивала: «Больше такого не будет! Если Цуйэрь снова скажет глупость, госпожа может оторвать ей язык!»
«Разве я такая жестокая?» — Даньэрь не знала, смеяться ей или плакать.
Цуйэрь сквозь слёзы улыбнулась: «Госпожа не жестокая, госпожа добрая ко мне. Цуйэрь так счастлива, что Его Величество выбрали её для службы при госпоже! Госпожа, пожалуйста, не сердитесь на Цуйэрь. Если Его Величество решит, что Цуйэрь плохо служит госпоже, — меня уберут отсюда. А Цуйэрь не хочет покидать Священную Гору Павлинов!»
На Священной Горе Павлинов даже простая служанка была первой категории.
Семья Цуйэрь тоже поднялась вместе с ней — как говорится, «когда один обретает путь, поднимаются и куры с собаками».
Если бы Цуйэрь выгнали со Священной Горы Павлинов, её семья, пожалуй, мгновенно вернулась бы к прежнему нищенскому существованию. В этом и заключалась притягательная сила Священной Горы Павлинов.
Даже будучи простой служанкой, её незримое влияние было неоценимым.
«Ох, куда ты загляделась? Мне тоже жалко тебя отпускать. Без твоего ворчания у самой подушки я как-то не привыкну.»
Даньэрь на самом деле не стала бы сердиться на столь прямолинейную девочку. Заметив её напряжённый вид, она несколько раз её успокоила.
«Ладно, Цуйэрь, расскажи мне — что всё-таки произошло на том алхимическом состязании?»
Услышав об этом, Цуйэрь мгновенно преобразилась. Страсть к сплетням взяла верх, и она принялась рассказывать с такими выразительными интонациями, что было одно удовольствие слушать.
Даньэрь жила на Священной Горе Павлинов, и хотя у неё не было права присутствовать на том бою лично, она наслушалась множества слухов.
Слухи, ходившие внутри Священной Горы Павлинов, были, разумеется, куда достовернее, чем то, что можно было услышать на стороне.
Цуйэрь пересказала госпоже всё, что услышала, — от начала до конца.
«Выходит, только Его Величество обладал зорким глазом, способным разглядеть талант. Столько гениальных алхимиков на Священной Горе Павлинов — и он ни одного не взял, а выбрал молодого алхимика-иностранца. Наверняка, когда Его Величество принял это решение, никто его не понимал — а то и сомневался в его мудрости?» — Даньэрь вздохнула.
«Госпожа, вы прямо пророчица! После этого решения Его Величества на Священной Горе Павлинов действительно поднялось много голосов сомнения. Говорят, из Четырёх Повелителей только Светоносный Повелитель в Облаках не усомнился — остальные трое были настроены скептически. А уж о других Великих Императорах Города Многих Павлинов и говорить нечего!» — Цуйэрь произнесла это с блестящими от восторга глазами.
«Факты говорят сами за себя — Его Величество по-прежнему Его Величество. В Городе Многих Павлинов только он стоит на самой высокой вершине и видит дальше всех. Все остальные навсегда отстают от него на шаг — нет, на десять, на сотню шагов.» Говоря о Павлинем Императоре, Даньэрь была полна благоговения — как дочь, говорящая о своём великом отце, — и в её голосе звучала гордость.
«Хех, неудивительно, что Его Величество так дорожит госпожой. На такой огромной Священной Горе Павлинов только госпожа — настоящая единомышленница Его Величества!» — Цуйэрь восхищённо протянула.
«Мне далеко до звания единомышленницы Его Величества. Он лишь изредка разговаривает со мной, и я по его словам пытаюсь угадать его замыслы.»
Даньэрь была тонкой натурой и понимала: на высоте, на которой стоял Павлиний Император, помыслы и соображения были таковы, что обычный человек не мог их осмыслить.
Решение привлечь безвестного Алхимика Чжэнь как раз и стало тому подтверждением. Ведь чтобы призвать на службу никому не известного юнца, нужна была недюжинная смелость и решимость.
Если бы этот бой завершился неудачей, все упрёки и обвинения обрушились бы не на Алхимика Чжэнь, а на Его Величество Павлинего Императора.