«О, ничего особенного. Я тоже немного культивирую силу молнии, так что подобная вещь, разумеется, вызывает моё любопытство. Какие вещи вы намерены получить в обмен на неё?» Хань Ли покрутил в руках молниевую ветку и невозмутимо ответил.
Услышав, что Хань Ли действительно хочет обменять веточку, старик в белом тумане слегка замер, окинул его взглядом сверху вниз и только после этого хриплым голосом произнёс:
«Хотя я ещё и не разгадал истинного предназначения этого молниевого дерева, подобная духовная древесина, рождённая небесной молнией, неоценима. Как-нибудь так: в последнее время я варю партию "Таблеток Цяньюань", и мне не хватает одной травы — духовного растения возрастом не менее пяти тысяч лет, любых видов. Если вы сможете предоставить таковую, забирайте эту древесину. Разумеется, если у вас есть кристаллы высшего ранга или прочие вещи эквивалентной стоимости, я тоже не откажусь.»
«Откуда вам знать, что у меня есть целебные растения?!» Внутренне встревожившись, Хань Ли мгновенно омрачился, его лицо за белой дымкой потемнело.
«Не удивляйтесь, друг мой. Я немного культивировал одно малое сверхъестественное искусство — моё обоняние превосходит обычное в разы. Когда вы вели обмен с той женщиной из рода монстров, деревянный ящик, который вы достали, источал целебный аромат — я уловил его. Это была трава примерно трёхтысячелетнего возраста. Раз вы так легко расстаётесь с подобными растениями, есть немалая вероятность, что у вас найдётся и пятитысячелетнее.» Старик низким голосом произнёс эти слова.
Хань Ли, услышав это, немного опешил.
Он слышал, что в буддийской школе существует некое великое искусство, усиливающее шесть чувств культиватора. Сверхъестественные способности, известные как «проникновение в чужие мысли», «тысячеочитая прозорливость» и «уши, различающие шёпот за тысячу ли», относятся к подобным искусствам. Его собственные Духовные глаза Цинмин, в каком-то смысле, тоже являлись конкретным проявлением подобной способности — просто он ещё не достиг той непостижимой ступени, о которой говорят в легендах.
Поняв, что к чему, Хань Ли чуть расслабил выражение лица и медленно произнёс:
«Понятно. Раз вы уже назвали целебные травы, у меня действительно есть одна. Посмотрите, подойдёт ли она.»
Хань Ли даже не подумал торговаться — он поднял руку, на ладони вспыхнул белый свет, и прямоугольный деревянный ящик возник из воздуха. Он легко подбросил его собеседнику.
Старик слегка удивился — не ожидал, что Хань Ли так просто согласится на его условие, — и, обрадовавшись, тут же схватил ящик, открыл крышку, бросил взгляд внутрь и тут же снова закрыл.
«Верно, это действительно пятитысячелетнее целебное растение — как раз то, что мне нужно для варки таблеток.» Старик убрал ящик и был чрезвычайно доволен.
Увидев это, Хань Ли слегка улыбнулся, веточка в его руке чуть шевельнулась и тоже исчезла. Затем он слегка поклонился и, не говоря ни слова, повернулся и ушёл.
Перед такими старыми хитрецами многословие — лишнее.
Выйдя из Дворца Тайсюань, Хань Ли обошёл ещё несколько уголков рыночного квартала, но при его запасах — Небесные сокровища, бесчисленные целебные растения — товары в этих лавках едва ли могли его заинтересовать. Через несколько часов он вернулся в башню из зеленоватого камня.
Едва войдя в камеру своего отряда, Хань Ли поднял руку и направил магическое заклинание на каменную дверь, временно активировав все защитные рубежи, чтобы его никто не беспокоил.
Но и этого ему показалось недостаточно — он поднял руку, и несколько лучей разных цветов вылетели из его пальцев, мелькнув, скрылись в четырёх углах камеры.
Сложив руки в печать, он вызовал на каменных стенах слой белесоватого светового занавеса, полностью закрывая возможность какого-либо подсмотра.
Лишь тогда Хань Ли сел в позе лотоса на циновку, дёрнул рукой и достал молниевую ветку длиной около полуметра.
Она была толщиной с большой палец, необычайного изумрудно-зелёного цвета, а на её поверхности змеились мелкие узоры, подобные водоворотам, — стоило взглянуть на них, и взгляд, казалось, начинал в них утопать.
Тогда, в Дворце Тайсюань, он не стал внимательно изучать эту вещь, а теперь провёл пальцами по ветке, медленно, по миллиметру, и одновременно закрыл глаза.
Сила молнии под корой духовного дерева была неукротимо бурной, но при этом она смогла закрепиться в подобной форме — воистину непостижимое явление.
Размышляя об этом, он снова открыл глаза, на его руках загорелся зеленоватый свет, и он начал медленно вливать в ветку нить духовной энергии.
Однако лишь только он впустил немного, ветка едва заметно вздрогнула, и некая отталкивающая сила внезапно возникла, вытолкнув духовную энергию наружу.
В душе Хань Ли мелькнуло удивление, а зелёное сияние на его руках постепенно стало ослепительно ярким.
Ветка, дрожа, покрылась слабым белым сиянием, которое, переплетаясь с зелёным светом в руках Хань Ли, мерцало и вспыхивало, но совершенно не желало сливаться с ним.
Ещё через мгновение между двумя сияниями едва различимо послышался гул.
Хань Ли нахмурился, взмахнул рукой, и зелёный свет на его руках мгновенно рассеялся и исчез.
Очевидно, продолжая наращивать поток, можно было бы влить энергию силой, но тогда ветка просто взорвалась бы и уничтожилась.
При опыте Хань Ли, разумеется, существовал иной способ изучить эту вещь.
Ладонь, сжимавшая ветку, издала серию раскатов грома, и из неё хлынули нити золотистых молний, мгновенно окутав ветку.
Ветка, среди прыгающих золотых дуг, оставалась совершенно неподвижной, без малейших признаков какой-либо реакции.
Хань Ли не выказал разочарования — если бы эта вещь поддавалась изучению так легко, предыдущий владелец не относился бы к ней столь пренебрежительно.
Хань Ли вдруг подбросил ветку в воздух, и она тут же повисла, закружившись.
Направив палец на ветку, он щёлкнул пальцами, и полоса золотистого меча вылетела, ударив точно в середину ветки.
Раздался глухой раскат, мелькнула белая дуга, и ветка была легко разрезана надвое; обе половинки бесшумно опустились вниз.
Не задумываясь, Хань Ли протянул руку в пустоту и сомкнул пальцы, и оба отрезка мгновенно оказались в его ладони.
Бросив взгляд на срезы, он увидел серебристо-белый цвет.
Глаза Хань Ли вспыхнули голубым, и он вперился в срезы, тут же обнаружив, что этот так называемый серебристо-белый цвет — на деле бесчисленные тончайшие электрические нити, чрезвычайно правильным образом переплетённые между собой и образующие невообразимый, диковинный узор.