Музыканты, столкнувшись с этой необычной симфонией, невольно подсознательно отторгали её, ища в ней бунтарскую шероховатость. Но автором этого произведения был Люсиан Эванс — один из самых знаменитых музыкантов высшего ранга, гений, известный своими реформами и новаторством. Поэтому все они питали глубокое благоговение, и даже когда внутри возникали отторжение и дискомфорт, продолжали слушать внимательно и сосредоточенно.
Постепенно большинство музыкантов, не являвшихся уроженцами Алтора, были захвачены той страстной, возвышенной волной и напряжённой, стремительной мелодией — словно вернувшись к жизни в первые дни своего приезда в Алтор.
Это была напряжённая, стремительная жизнь: каждый день приходилось куда-то спешить, выполняя тяжёлые, непосильные, неотвратимые обязанности, чтобы попасть в оркестр или устроить небольшой концерт. В свободное время с отчаянием отдавался музыке — либо мучительно выдумывая мелодии, словно вырывая себе волосы, либо терпя боль в руках, повторяя одно и то же раз за разом. Тяжесть реальности уже не давала им дышать — лишь в атмосфере музыки удавалось обрести толику покоя!
Затем они услышали совершенно новую мелодию, непохожую на привычные до этого музыкальные стили. Она пришла из другой страны — ноты, рождённые фольклорными преданиями далёких мест. Это открыло совершенно новый «музыкальный мир» и принесло неописуемое потрясение — словно тогда, когда они впервые приехали в Алтор из родных мест, в тяжёлой, напряжённой жизни внезапно столкнулись с алторской музыкой, и тот стиль, кардинально отличавшийся от музыки их родины, расширил их кругозор и заставил по-новому взглянуть на искусство звуков.
Лоб Кристофера медленно разгладился, и в памяти всплыло множество воспоминаний.
С мечтой о музыке он покинул маленький родной городок и, наполовину путешествуя, наполовину выступая, добрался до Алтора. Но Алтор был столь велик и многолюден, музыкантов и инструменталистов здесь было так много, что без выдающихся способностей и безупречного мастерства было невозможно здесь обосноваться и свести концы с концами.
И ради пропитания ему пришлось выступать на улицах, кормясь крохами, которые бросали прохожие после его выступлений. А вечерами он с жадностью впитывал музыкальные концепции Алтора, столь непохожие на те, что царили в его маленьком городке, и все сбережения, выжатые из собственного рта, тратил на обучение грамоте и в бездонную яму книгопроката.
В той напряжённой, стремительной жизни случайно он встретил мистера Лезинга — и тот открыл перед ним новую дверь, дверь в мир строго структурированной симфонии.
В тот момент он был невероятно потрясён — как путешественник, оказавшийся в совершенно новой стране и поражённый всем, что видел вокруг.
«Эта часть музыки Люсиана прекрасно отражает его жизненный путь: преодолев множество трудностей, он добрался до новой страны, услышал новую музыку — и его захлестнула страсть.» Кристофер отринул все свои прежние упрямство и предубеждения и мысленно дал точную оценку.
Вслед за этим весь оркестр развернул грандиозную, страстную мелодию, неудержимую, как морской прибой, а затем последовательно прозвучали две побочные темы. Исполненные флейтой, гобоем и снова флейтой, они несли лёгкую печаль и тоску, окрашивая в оттенок меланхолии те времена, когда Кристофер и его товарищи среди всеобщей суеты находили лишь краткие минуты грусти.
Далее новаторство в структуре вызвало у музыкантов разные чувства, и лишь когда первый раздел завершился, они обнаружили, что размещение репризы было оригинальным и изящным — она началась лишь после нескольких драматических поворотов и отсрочек.
Большинство дворян в Зале Священных Гимнов и простых горожан на площади у ратуши не предъявляли к строгой структуре тех требований, что были свойственны музыкантам. Хотя они тоже замечали, что эта симфония отличается от того, что слышали прежде, и даже в городе, который считался музыкальной столицей, многие опытные ценители могли указать на её несоответствие канонам, — все они единодушно сошлись во мнении, что это прекрасное произведение выше среднего уровня.
Они просто слушали ушами и душой.
После короткой паузы Люсиан снова поднял дирижёрскую палочку и прикрыл глаза, словно погружённый в экстаз музыки.
Мелодия звала издалека, краски были приглушены, и когда оркестр извлёк несколько волшебных аккордов в низком регистре, была создана таинственная, мрачная атмосфера.
В этой атмосфере чувства, которые Люсиан вынашивал и выдерживал в глубине души долгое время, один за другим превращались в картины и хлынули в сознание. Это была тоска по дому — и одинокие воспоминания, полные тоски.
Это была тоска по родным и друзьям — воспоминания об их взаимодействии были столь глубоки: добрый, милосердный, благородный мистер Виктор, никогда не относившийся к нему свысока, искренне учивший его и заботившийся о нём; дядя Джоэл и тётушка Элиса, окружавшие его отеческой и материнской заботой, в самый тяжёлый момент одолжившие ему все свои сбережения и без колебаний вставшие на его защиту, когда его преследовали и били бандиты; верный друг Джон, не пожелавший думать о карьере рыцаря и решивший вместе с ним дать отпор банде; остроумная и красивая Наташа — весёлая и щедрая, без тени высокомерия, с друзьями без расчёта, от чистого сердца, — вместе с ним пережившая столько всего…
Это была тоска по старому дому в Районе Адренг: его деревянную дверь он чинил собственными руками, а в подвале ещё хранились развалины магической лаборатории. В те времена, когда он жил здесь, он учился грамоте, стал Магическим Учеником и вёл борьбу с сектантами Серебряно-Белого Рога…
Это была тоска по дому в саду: хотя он прожил там лишь несколько месяцев, те пёстрые каменные плиты и лозы, оплетавшие стены, всё ещё казались свежими в памяти. Здесь он играл для Наташи два произведения для пианино — «К Сильвии» и первую часть «Лунного света»; здесь он от мистера Рейна узнал о Магическом Совете…
Это была тоска по изящному и красивому зданию Музыкальной Ассоциации — с толстыми мягкими коврами, тихой обстановкой, опрятной музыкальной библиотекой и обставленными по высшему классу классами для занятий на фортепиано. Всё это было свидетелем каждого его шага, его многократных повторений при занятиях на пианино и его искренних, от всего сердца исходящих криков при исполнении «Судьбы»…
…
Эти картины, словно живые, мелькали перед глазами Люсиана. Но ещё отчётливее и ярче была та тоска, что сопровождала его в пути и в жизни в Алинэ, — невидимая, но повсюду присутствующая тоска, меланхолия и привязанность, — а также печаль и беспомощность предстоящего «прощания».