Примерно в то время, когда утренняя прохлада ещё не успела рассеяться.
Звук, с которым огры сотрясали землю, доносился сюда, в штаб Габсбургской
республики, с пугающей четкостью. В шагах огров заключалась зловещая
магическая сила. От этой чудовищной вибрации солдаты лишь сильнее
погружались в молчание.
— Глоть.
Кто-то судорожно сглотнул. В одиночном сражении, да ещё и тогда, когда общая
численность обеих армий не превышала сорока тысяч, использование двухсот
огров было явлением практически беспрецедентным. Странное молчание окутало
строй Республики.
— Выше копья! — Плотно зафиксировать в земле! Пригнуть спины! — Давайте покажем
им, как мы умеем веселиться!
Старослужащие пинали солдат под зад и хлопали по спинам, пытаясь развеять
гнетущую атмосферу. Несколько солдат отозвались громкими выкриками.
Только тогда воздух в рядах хоть немного нагрелся.
Курт Шлейермахер присвистнул, стоя рядом с Элизабет.
— Старики стараются изо всех сил. Как ни крути, те, кто проел собаку на войне,
совсем другое дело. Но интересно, выдержат ли наши доблестные граждане
Республики? — Шлейермахер.
Элизабет произнесла это безразличным тоном.
— Это не мой личный кабинет. Следи за своим языком. — Ха-ха-ха. Прошу прощения,
госпожа президент.
Курт Шлейермахер неловко рассмеялся и приложил правую руку к виску в воинском
приветствии. С начала битвы, нет, ещё задолго до её начала, Элизабет была
холодна и остра, как клинок. Казалось, будто вокруг неё кружится невидимая
снежная метель.
— Он не поставил огров на фланги, а ударил прямо в центр. Хочет ослабить нашу
кавалерию. Знать и всё равно попадаться… Или, может, противник в таком же
положении?
Элизабет пристально смотрела вперед, беспрерывно бормоча себе под нос.
Курт заметил, что в последнее время у президента появилась привычка
разговаривать самой с собой. Кошмары мучили её не меньше прежнего,
но бормотание стало пугающе частым. Поначалу Курт Шлейермахер старательно
отвечал, думая, что госпожа советуется с ним, но вскоре понял, что
собеседник президенту не нужен.
— Маршрут тоже выбран удачно. Искусно обошли все реки и леса. Они могли бы
прийти гораздо быстрее, но намеренно двигались неспешно. Что ж, значит, и
на той стороне есть мастер.
Поэтому Курт решил просто поддакивать. В конце концов, она была главой целого
государства. Было бы неучтиво позволить ей бормотать в одиночку. Курт
Шлейермахер был слегка тронут своей глубокой заботой. Он не понимал,
почему такой мужчина, как он, не пользуется популярностью у женщин.
— Мы столько сил потратили на установку частокола, но против огров он
бесполезен. — Нет. Для ополчения, для каждого солдата, это
психологическое утешение. Между прочной стеной частокола перед
глазами и пустотой — огромная разница. По крайней мере, это не даст
ополченцам сразу же броситься в бегство.
— До тех пор, пока огры не разнесут этот частокол, как спички.
Ни Элизабет, ни Курт не стали произносить продолжение вслух. В конце концов, для
штаба Республики ополченцы были не более чем «мясом». Тела, выставленные вперед
лишь для того, чтобы сохранить в целости основные силы…
— Но я удивлен, госпожа. Как вы без малейшего колебания пустили ополченцев на
такой расход. Разве не вы всегда говорили, что война — это исключительно удел
профессиональных военных? — В этой войне я отбросила все свои убеждения.
Элизабет холодно улыбнулась. В этой улыбке сквозило самобичевание.
— В любом случае, невозможно сражаться с Данталианом, сохраняя достоинство. Либо
ты будешь поглощен собственными принципами, либо поглощен Данталианом — от этой
дилеммы никуда не деться. Этот мужчина почему-то видит все принципы противника
насквозь.
Поэтому она отбросила всё.
Минимальную этику защиты народа, тезис о том, что государство — это и есть
народ, — всё, что человек по имени Элизабет строила всю свою жизнь, она
выбросила на задворки.
Сейчас здесь стоял лишь один человек с природным талантом к войне. Если быть
точнее — одно оружие.
— Я планирую официально уйти в отставку, как только война закончится. — Что?
Курт был ошарашен.
Звук шагов огров доносился всё ближе, но на этот раз он почти забыл о сражении.
Курт едва не спросил, не сошла ли она с ума. Он смог сохранить подобие
нормальности только благодаря своей привычке отпускать шутки даже в
таких ситуациях.
— Вы что, всю ночь не спали? Госпожа президент, вы несете какой-то бред. — У
тебя напрочь отсутствует понятие субординации. Удивительно, как с таким
характером ты дослужился до начальника гвардии.
Элизабет недовольно проворчала.
— Ну, я изначально был из «тени», а вы сами провозгласили меритократию… Нет. Не
меняйте тему! Вы серьезно, госпожа? Хотя, у вас нет ни капли таланта к шуткам,
значит, вы говорите искренне. Перефразирую: вы в своем уме? — …Пока я не
собираюсь отрубать голову начальнику гвардии, так что можешь быть
спокоен. — Нет, с чего вдруг такое решение?
Элизабет пожала плечами.
— Это не вдруг. Я думала об этом давно. Держала в секрете от тебя, но два года
назад у меня начались галлюцинации. — …
Курт Шлейермахер украдкой огляделся. Сейчас они говорили на кальмарском языке.
Это был трюк, возможный лишь потому, что оба владели всеми языками континента.
Адъютанты не могли понять их диалог, но Курт, всю жизнь проработавший в
разведке, привык быть начеку.
— Госпожа.
Тон Курта Шлейермахера изменился. Игривость исчезла, сменившись ледяным холодом.
— Кто ещё знает этот секрет? — Неужели ты думаешь, что я стала бы болтать об
этом направо и налево? Если кто-то и догадался, то его уже давно нет в
живых. — …Теперь понятно, почему вы периодически меняли горничных. Это была
не просто мера предосторожности против шпионов. Понимаю.
Элизабет меняла горничных раз в три-двенадцать месяцев. Курт думал, что она
чрезмерно осторожна, но причина была куда глубже. Те, кто находился ближе
всего к Элизабет, вскоре узнавали её тайну. А потом, возвращаясь домой после
увольнения, становились безмолвными путниками в вечность.
— Глава государства — кандидатка в пациенты психиатрической клиники с
галлюцинациями. Если это шутка — она зловещая, если нет — мне совсем
не смешно.
Элизабет горько усмехнулась.
— И всё же я не ухожу лишь по одной причине: по континенту до сих пор бродит
кошмар по имени Данталиан. Единственный человек, способный противостоять
Данталиану — это я. Можешь назвать это самоуверенностью. Можешь назвать
высокомерием. Но для меня это суровая правда и истина.
Это была гонка, в которой оба бежали, сжимая в руках горящие факелы.
Кто-то из них должен был упасть. Но если продолжать бежать дальше, даже она сама
будет поглощена пламенем и погибнет. И всё же, зная, что сгорит, она была
вынуждена переставлять ноги…
— Когда приемная дочь Данталиана попросила убежища, я поняла: это последний
шанс. Если тянуть время, невозможно помешать Империи Данталиана стать
нерушимой. Поэтому я хотела покончить с этим, пока сохраняю рассудок…
Возможно, здесь примешалась доля личного тщеславия.
Элизабет слушала всё более навязчивые слуховые галлюцинации. Это моя задача. Но
если мой интеллект угаснет, а суждения станут неверными, кто тогда встанет на
пути Данталиана?
Больше всего она хотела сразиться с Данталианом, пока была на пике. Даже если
кто-то назовет это алчностью, ей нечем было оправдаться. Тем не менее
президент Элизабет приняла решение…
— Так что наша цель — не превзойти Империю. Снести голову этому человеку —
Данталиану — вот наша победа.
Элизабет крепко сжала кулаки. Её глаза, которые когда-то называли Изумрудом
Габсбургов, пылали ярче, чем когда-либо.
В этот момент огры подошли почти вплотную к строю Республики. Было видно, как
трясутся ополченцы. Они вцепились в свои длинные копья, используя частокол
как опору для духа.
— Упор! — Упо-о-ор!
Адъютанты вопили во всю глотку.
Ополченцы, сжав зубы, выставили копья вперед. Они плотно уперли основания древок
в землю, захватив их правой рукой и поддерживая левой. Это была поза для
отражения кавалерийской атаки. Но то, что надвигалось на них, было куда
ужаснее любой кавалерии.
— Лучникам, залп! — Пли!
Как только враг вошел в зону поражения, лучники со скованными лицами спустили
тетивы. Сотни стрел рассекли воздух. Возможно, из-за огромного размера целей,
стрелы летели неплохо и впивались в кожу огров.
— КРАХАААААА!
Но этого было недостаточно. Даже самые острые наконечники едва могли пробить
толстую шкуру огров. Большинство стрел даже не вонзались, а отскакивали.
Огры, разъяренные этим «укусом», бросились в атаку с новой силой.
— А-а-а… а-а… — Не удержать… как же… — Не разжимайте рук!
В тот самый момент, когда ополченцы готовы были в ужасе бросить копья, адъютанты
умело закричали:
— Как только вы разожмете кулаки, вы все — мертвецы! Крепче держите древки!
Держите так, чтобы выколоть им глаза!
Не разжимать кулаки.
Лаконичный и прямой приказ заставил ополченцев подчиниться инстинктивно. Они
вложили в это всю силу, словно от этого зависела их жизнь. И правда. Впереди
был прочный частокол, всё должно быть хорошо. Должно быть.
Разрушение тщетных надежд ополченцев заняло меньше тридцати секунд.
— КВАААААНГ!
Огры взмахнули огромными железными дубинами. С одного удара частоколы
превратились в щепки и взлетели в небо. Ополченцы в ужасе смотрели на
разлетающиеся обломки дерева. Не успели их глаза широко раскрыться, как огры
сделали ещё шаг и нанесли второй удар.
— АААА! — Спа-спасите!
Брызнуло мясо.
Черная кровь взметнулась в воздух и ударила в землю. Вместе с внутренностями и
костями. Огры бежали, не замечая ничего перед собой, и каждый раз, когда они
поднимали колени, вокруг разлетались куски человеческой плоти.
— Госпожа президент.
Курт Шлейермахер посмотрел на Элизабет.
Но Элизабет покачала головой.
— Ещё рано. Жди.
Президент Элизабет равнодушно смотрела на то, как идет резня ополченцев.