Первоначальный замысел Люсиана состоял в том, чтобы при помощи пианиновой версии «Симфонии Судьбы» пробудить вдохновение Виктора, а то и позволить ему самому доработать мелодию, усовершенствовать детали и переложить произведение для симфонического оркестра. Тогда удивление, вызванное Люсианом, осталось бы в пределах узкого круга — Виктора, Лота, Рейна и ещё нескольких человек — не стало бы достоянием большинства, не превратило бы его в глазах окружающих в чудака и не привлекло бы ненужного внимания. Ведь всего лишь немногим более двух месяцев занятий музыкой — а он уже способен написать подобное произведение; в «Истории музыки континента», что Люсиан читал, ничего подобного не встречалось.
Но при сложившихся обстоятельствах у Люсиана уже не оставалось возможности отказаться, и он без колебаний согласился: — Хорошо, господин Виктор.
Всё именно так, как говорил Виктор ранее: гению не нужно никакого объяснения. Более того, в данном случае люди максимум заподозрят плагиат и даже не подумают связывать его с его магической стороной или сопоставлять с демонами и прочей нечистью, — ведь одно и другое представляются вещами совершенно противоположными.
Согласно многочисленным религиозным трудам, хранившимся в музыкальной библиотеке, музыка представлялась драгоценным сокровищем, дарованным человечеству Богом Истины, — оружие, призванное вдохновлять людей в трудные времена. О магах и демонах ходили слухи лишь о том, что они «даруют» людям могущественную силу, прекрасный голос или виртуозное мастерство, — но чтобы кто-то напрямую наделял человека музыкальным талантом, даром сочинять произведения, — подобного не слышали никогда. Тем более что эта музыка была пронизана воодушевляющим, жизнеутверждающим духом борьбы с невзгодами и тьмой.
К тому же за это время, читая путевые заметки и религиозные труды, а также общаясь с Лотом, Филлис и Геродотом, Люсиан смутно ощутил существование барьера между Церковью и дворянством. Хотя Лот и другие по-прежнему оставались набожными и испытывали глубокое благоговение перед Богом Истины, в их непринуждённой речи то и дело проскальзывало нечто вроде: «Церковные дела — к богу, дворянские — к королю». Если даже в Алторе, где церковная власть столь велика, дело обстояло именно так, то что говорить о других государствах?
Поэтому Люсиан заключил, что Церковь при отсутствии доказательств вряд ли станет применять Божественное Искусство для проверки каждого человека высокого положения, — тем более что Музыкальная Ассоциация поддерживала тесные связи и с дворянством, и с Церковью.
Единственное, чего стоило опасаться, — это того, что в будущем, получая приглашения на выступления и балы, при встрече с важными персонами во избежание покушений ему придётся пройти проверку.
Однако если к тому моменту он уже станет уважаемым, именитым и известным музыкантом, проверка, несомненно, будет носить формальный и небрежный характер, и справиться с ней будет нетрудно. Разумеется, если сама важная персона достаточно могущественна, проверка окажется весьма простой или вовсе не потребуется.
Рейн взял со стола Перьевое Перо и стопку белой бумаги, подошёл к пианино и протянул их Люсиану.
Положив бумагу на пюпитр, Люсиан взял Перьевое Перо и уже было замахнулся писать, как вдруг несколько раз подряд чихнул. Ослабленное тело пронзила очередная волна холода, и он невольно затрясся. Вода с мокрых волос разбрызгалась при чихании по белой бумаге, и постепенно расплылись крохотные мокрые пятна.
Виктор лишь тогда заметил состояние Люсиана — тот был мокр насквозь. — Люсиан, ты разве не брал зонтик? Филлис же слегка покраснела, поскольку льняная рубашка Люсиана впитала воду и плотно прилипла к телу, обрисовав его стройную, подтянутую фигуру, выработанную за последние месяцы тренировок.
— Беру, — ответил Люсиан, — но на улице сильный дождь, а я бежал. Он не стал уточнять, что бежал фактически под проливным дождём.
Виктор выглядел тронутым и растроганным: — Люсиан, в гардеробной у меня есть несколько комплектов одежды. Ты примерно такого же роста и телосложения, как я, — быстрее переодевайся, а то сейчас заболеешь.
— Иди, Люсиан, — поторапливал Рейн, забирая у него Перьевое Перо. — А записывание музыки предоставь мне — я попробую полностью воспроизвести произведение.
В тот момент, когда Рейн забирал перо, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Люсиан с некоторым удивлением обнаружил, что тело Рейна оказалось холоднее, чем у него самого, — мокрого насквозь, — словно температура его тела была чем-то особенной.
…………
В другой комнате гардеробной Люсиан вытер волосы и тело насухо и переоделся в белую рубашку, чёрный сюртук, чёрные узкие брюки и кожаные туфли Виктора. Мгновенно наступило ощущение сухости и свежести.
Затем Люсиан, поправляя одежду перед зеркалом, с удивлением обнаружил, что впервые надетый нарядный костюм придаёт ему, при обычном росте, весьма привлекательный вид. Чёрные волосы и чёрные глаза в сочетании с новой одеждой создавали впечатление тихой, изящной красоты, — не изнеженной, а спокойной и сдержанной.
Люсиан открыл дверь и вышел. Рейн, погружённый в воспроизведение музыки и запись нотов, не отреагировал, а Виктор обернулся, окинул Люсиана взглядом с головы до ног и одобрительно кивнул: — Прекрасно. Настоящий красавец.
Увидев Люсиана таким, Филлис, Лот и Геродот окончательно избавились от последних сомнений, ещё таившихся в их душах.
Оценивать людей по внешности — привилегия не только жителей Земли.
— Люсиан, подойди, посмотри, правильно ли Рейн записал произведение, — позвал его Виктор.
Когда Люсиан проходил мимо Лота, тот с аристократически-учтивой, выверенной до мелочей улыбкой тихо произнёс: — Люсиан, очень надеюсь, что впредь нам удастся почаще обсуждать музыку.
— Без проблем, — любезно ответил Люсиан.
Услышав их разговор, Филлис прикусила белоснежными зубами полную губу и с лёгким румянцем на щеках так же тихо произнесла: — Люсиан, я приношу извинения за свои прежние предубеждения. Очень надеюсь, что впредь мы сможем хорошо ладить и вместе обсуждать музыку.
Несмотря на то что стойкость Люсиана сегодня и тронувшая сердце музыка глубоко взволновали Филлис, до подлинной симпатии дело ещё не дошло — румянец на её щеках был проявлением скорее смущения и нерешительности.
Лишь Геродот стоял в стороне с сложными чувствами, опустив голову и глядя на кончики своих башмаков, и не произнёс ни слова.